Рецензия
Рецензия
Роман о невозможности романа
«Поминки» — книга, в которой читателю не на что опереться. Текст — кризисный, фиксирующий переход от одного модуса существования к другому: случается то, что обесценивает отдельность. Называть «Поминки» романом можно лишь условно. Скорее, это дневник умирания — хроника того, как реальность перестает собираться — отказывается быть [литературно] упорядоченной.
Текст намеренно лишен густоты: он не развлекает, не держит сюжетным напряжением. Сенчин решает другую проблему, отказывается от всего, что могло бы удержать читателя или что-то обещать ему: от композиционной стройности, от стилистического блеска. На первый взгляд в романе нет движения мысли, однако оно есть — не прямое, но спиральное: в молитвенном повторении, в закручивании мыслей-воспоминаний констатируется жизнь: ее зыбкость и ее боль.
Повествование рассыпается из-за отсутствия сюжета. Сенчин чувствует: сюжет — насилие над реальностью; сюжет заставляет жизнь притворяться историей: с завязкой, развитием, кульминацией. Но реальная жизнь, особенно перед лицом смерти, не имеет сюжета. Она — бесконечное повторение, кружение, расползание. «Сюжет необходим, но он сужает» — этой цитатой главного героя можно описать новый способ ощущения реальности через текст или текста как новой реальности. Легче сосчитать волосы на теле человека, чем его чувства и движения сердца. Кажется, что с каждым ударом сердца человек меняется — какой может быть сюжет? Литературность неизбежно ощущается фальшиво: «Опять растекаюсь по древу, отвлекаюсь от главного, разбиваю на новые и новые рукава и без того призрачное русло повествования. Но как выделить основное русло не в произведении литературы, а в реальной жизни? Жизнь — вот русло». Остаются чужие слова, штампы, банальности, и для Сенчина нет ничего шире и просторнее, ведь больше всего не хочется — придумывать.
Рождается новая форма литературы — повторение: «Повторять и повторяться важно особенно сейчас, когда многое важное и дорогое обесценилось. Когда личная душевная боль кажется смешной и стыдной». Вечно возобновляемый труд памяти.
Интонационно произведение напоминает мольбу: об остановке, об избежании стремительности — родная земля зарастает сорняковой травой; страдание от невозможности удержать жизнь в прежних формах. От этой смертоносной стремительности реальность рассыпается, как пустой родительский дом. Герой не переживает потерю — он обнаруживает, что сам давно живет внутри потери. Всё, что он любил, описывал — родители, деревня, страна, литература — уже было тронуто распадом. В этом состоянии идея «зафиксировать свою историю, рассказать о своей боли» ощущается как непозволительная роскошь.
В какой-то момент становится ясно: войны, боль неравенства, зацикленность на своих проблемах происходят от того, что мы не замечаем ту стремительность, что несет нас (нас — всех: ключевое слово) в смерть. Ту стремительность, что равняет нас всю непродолжительную жизнь, а в минуту конца сравняет окончательно?
Когда ты чувствуешь колыхание этой стремительности — жить как прежде нельзя, нужно все пересобрать, потому что мучает ощущение, что такая — да какая бы она ни была — прежняя жизнь не может устоять под натиском только лишь надвигающегося ветра перемен. Ветра, что приносит смерть: «Я писал для того, чтобы воспоминания стали не такими острыми, потери и ошибки не такими болезненными. И это помогало. До недавних пор. До смерти родителей и двадцать четвертого февраля. Потом те воспоминания, что, казалось, были надежно заключены в шкатулки книг, оформлены и упорядочены, стали вырываться, шкатулки лопаться. И нужно опять перебирать воспоминания, переоценивать». Главный герой пытается занять себя трудом: благоустройство участка, огорода, дома; но мысли его заняты ежесекундной актуализацией кризиса — попыткой справиться со страданием, ошибками, впечатлениями как раньше: мысли разложить, упорядочить, потрогать. Но ничего не выходит — герой обнаруживает, что борьба за упорядоченную мысль была самообманом. Перед торжествующей смертью ты — не творец.
«Поминки» Сенчина — признание жизни как страдательного процесса, даже не в смысле торжествования страдания, а как процесса, который совершается над тобой. Невозможно: собрать, надежно заключить, оформить это бурление умирания. И это осознание, что смерть всегда была рядом: государство гибло, красота деревни когда-то почти почудилась, родители были оставлены сыном в нищете.
Роман утомляет, изматывает; текст не дает читателю укрыться в сюжете, не дает отвлечься. Мы резонируем с героем в его потерянности, непокое. Сенчин, ломая привычную литературность, приближаясь к правде каким-то иным способом, преодолевает себя. Но эта попытка слома инерции не завершена, так как сопротивление предполагает выход к новому качеству. А в «Поминках» герой не приходит к новой форме — он фиксирует распад старой. И мы — автор, читатель, герой — зависаем где-то между временем и пространством, там, куда не успело прийти разрушение.
Этот разговор «от себя» существует в бесформенности бесконечного самоповторения, нельзя решительно сказать — хорошо это или нет. Может, текст рискует стать слишком герметичным и недоступным, потому что он, как и сам автор, будто бы не желает протягивать руку читателю. Он отчужден, неприветлив и тяжеловесен.
Герой пытается спасти себя вызыванием воспоминаний, фиксацией реальности через текст (сбором, перебиранием прошедшего), но при этом утопает в этом же зафиксированном и спасать себя не хочет, вернее, мы понимаем, что уже ни при каких обстоятельствах не сможет — снова из текстуального, литературного провалится в реальность, которая констатирует смерть. Тут звучит неожиданный контрапункт — утверждение жизни, попыткой которого является роман, сталкивается с неизбежностью смерти, умирания.
В «Поминках» финала нет и не может быть, потому что смерть не имеет финала. Умирание — это процесс без завершения внутри жизни. Невозможно до-вспоминать, написать, «вырубая на бумаге и отсекая в душе» и поскакать дальше — начать новый этап.
